demidova

Л.Д. Демидова

Формирование предания об убийстве Александра II

Реакция на какое-либо историческое событие – явление довольное сложное. Очень часто под ней понимается совокупность неких действий, следующих непосредственно за событием – идет ли речь о каких-либо поступках или высказываниях. Такой подход правомерен, но он фиксирует лишь внешнюю сторону явлений. В реальности нередко бывает так, что, кажется, событие не повлекло ярко выраженной сиюминутной реакции, но оказалось способным закрепиться в культурной памяти народа. Ментальным представлениям чужда одномоментность подвижных психических явлений и они проявляют себя  в опосредованном, скрытом виде, но при этом их влияние на нравственную и умственную жизнь более глубоко. Примером такой реакции может служить появление предание об убийстве Александра II.

Несмотря на специфический характер исторического предания, о котором будет сказано в дальнейшем, формы его проявления имеют генетическую связь с подвижными психическими явлениями, к числу которых следует отнести реакцию петербургской толпы. Образы, созданные ею, оказались определяющими для создания народных песен об убийстве Александра II, и в свете фольклорной традиции получили в этих песнях свою законченность и убедительность.

Отдельные возгласы и восклицания, услышанные современниками в воскресный день 1 марта, такие, как: «убили они его, злодеи, убили»[1],  «доконали-таки нашего государя злодеи», «Ах, окаянные! Царство ему небесное, принял мученическую смерть… И за что? За свою доброту», «Царь-батюшка, Царствие ему Небесное, для простого народа много добра сделал»[2], а также подлинные слова смертельно раненого царя в народных песнях  трансформируются в интонации плача и рисуют картину, сочетающую эпическую размеренность тона с драматическим развертыванием действия:

Пораженный царь упал,

Жалобно слово сказал:

“Подымите меня, дети,

Отжил я теперь на свете”.

К нему слуги подбежали,

Под белы руки подняли,

На руках его держали,

Слезно плакали, рыдали,

Горьки слезы проливали[3].

Постепенно масштаб события расширяется, цареубийство расценивается уже не только как народная драма, а как событие космического масштаба: народные песни представляют его не больше, ни меньше как конец света. Образ убиенного царя однозначно предстает светлым и непогрешимым, Александр II рисуется милостивым государем, радевшим за свой народ и павшим жертвой дьявольских козней:

Мы подумаем, друзья

Мы про белого царя.

Милостивый государь

Александра Второй царь

Ко всем любовию горел,

Всем свободу дать хотел.

Под крылом он всех держал

И от козней избавлял.

Справлял он все законы,

Слышал бедных людей стоны,

Всем на помощь поспешал

И злодеев укрощал[4].

Этот образ разительно отличается от образа тирана – кровопийцы, созданного народнической печатью и активно насаждавшегося в народе при помощи прокламаций. Убитый царь предстает и во вполне традиционном для фольклора образе «ясна-сокола» и противопоставляется народовольцам-злодеям, для которых нет ничего человеческого. Более того, народные песни олицетворяют их с темными силами, воплощенными  в отрицательных образах «вранов черных» и «крыс подпольных», приписывают им инфернальные черты:

Собиралася туча страшная

Вранов черных, кровожадных,

Пригласив к себе крыс подземных и подпольных

Ни на пир-на бал, ни на кресьбины,

Подкопать корень ветви масличной,

Совещать совет злой, губительной:

На убийство-зло ясна-сокола,

Легкорылова, быстроокова.

Так советуют враны черные:

Вы послушайте, все подземныя

Твари низкия, подкопенныя,

Не сладка нам кровь телят-ягнят,

Не вкусны тела несмысленных.

Мы убьемте ясна-сокола

Легкокрылова, быстроокова.

Насладимся кровью сладкою[5].

В текстах проявляются и другие особенности фольклора как специфического вида художественного творчества – сосредоточенность на действии (покушение), схематичность обстановки (Петербург и царский дворец как некие абстрактные места, без указания конкретных примет местности), упор на отдельных деталях (белые платки, в которые завернуты метательные снаряды), которые, скорее, являются больше символическими, чем реальными, известными по слухам, присутствие обычных для фольклора набора метафор, сравнений и эпитетов («горьки слезы проливали» и т.п.).

В песнях царь предстает не только в традиционном фольклорном образе сказочного героя. Убитый государь наделяется также чертами мученика и жертвы, который всю жизнь свою:

Дело святое исполнял, гнев Господень утолял,

Веру-отечество защищал и всю Рассею собой охранял,

Пример собой показал и много себе страстей напринимал[6].

В последних строках прослеживается аллюзия к другим страстям – Страстям Христовым, в результате чего облик убиенного царя принимает сакральное значение, а неразрывность слов «вера-отечество» придает ему несколько неожиданные на первый взгляд черты мученика за веру. Народный стихотворец, призывающий создать «нерукотворный памятник Царю-Освободителю», акцентирует мотив крестного пути и сопричастности земного царя тайнам Царя Небесного:

И устроим памятник из сердец,

Коего крест сиянием в облаках

Передаст память младенцам у нянюшек на руках.

И да будет сие во век и во век

Пока существует мир и человек!

Я уже стар, мне жить не долго,

Отойду туда же, где Он.

Там, быть может, и увижу

Я его пресветлый трон;

Там воздам и честь, и славу

Перед Небесным Царем[7].

Здесь уместно будет сказать несколько слов об отношении фольклора к действительности. Что касается условий создания песен, то необходимо учитывать, что на него вполне могла оказывать влияние официальная точка зрения, во всяком случае, те исторические реалии, которые, прослеживаются в песнях, например, последние слова, сказанные Александром II перед смертью, были известны авторам песен не только по слухам, но и, вполне возможно, по официальным сообщениям – письменным и устным. Вероятно, какую-то роль сыграла архаичность языка официальных документов, которая вполне могла быть принята на веру и «пущена в переплавку». Таким образом, мы можем констатировать наличие «посторонних влияний» на народное поэтическое творчество. Но в то же время, безусловно, народные песни отражают оценку события массовым сознанием. При этом в них проявляются конкретные ментальные черты: на уровне идей – это народный монархизм, на психологическом уровне – сочувствие к пострадавшему, несчастному, кем бы он ни был. Эти ментальные черты в 1881 году оказались фактором, определившим, в конечном счете, направление народной реакции на убийство, явились, по словам С. Сигеле тем «органическим предрасположением», благодаря которому «реализация данного внушения возможна или невозможна»[8] - под внушением в данном случае можно понимать как народовольческую пропаганду, так и меры властей, направленные на успокоение народа. В этом отношении ситуация 1 марта представляет собой один из тех случаев, когда при наличии серьезных социальных, экономических и политических проблем в стране, недовольства правительственной политикой со стороны широких групп населения не произошло массового возмущения, а радикальная агитация оказалась недейственной. В свете этого обстоятельства апелляция властей к гласу народа оказалась хотя и натянутой, но не лишенной основания.

Но проблема народных песен заключается не в отражении ими действительно происшедшего. Они, безусловно, выражают отношение народа к цареубийству, но не посредством отражения действительности. В них мы имеем возможность видеть, как событие, имевшее место в действительности, трансформируется в образ, который имеет к ней довольно опосредованное отношение. В народных песнях событие не несет ни политического, ни идеологического, ни даже, строго говоря, нравственного смысла. Оно имеет ярко выраженные мифологические, сакральные черты. Ю.М. Лотман, говоря о народной поэзии, отмечает, что «по типу сознания» она «тяготеет к миру мифологии, однако как явление искусства примыкает к литературе»[9]. Как в процессе любого художественного творчества, при создании народных песен происходит символическое проявление реальности, отличной от данности, от действительности. Условно можно назвать это мифом, если вспомнить то, что сказано о реальности мифа, к примеру, М. Элиаде или А.Ф. Лосевым[10]. Так как, несмотря на все усилия исследователей, каждый раз приходится оговаривать, что миф это ни в коем случае не вымысел, мы употребляем более нейтральный по смыслу термин «предание», понимая под ним не конкретный текст, а некую имеющую объективный характер духовную действительность, которая выражается в различных текстах. В некотором смысле такое понимание предания соотносится с понятием «текст», как его представляют семиотики, одна из функций которого - функция коллективной культурной памяти[11].

 Народные песни есть ни что иное, как  формирующееся предание об убийстве Александра II, предание, «затрагивающее в глубине человеческого духа какой-то внутренний пласт»[12], раскрывающее не внешнюю, фактическую сторону события, а его «душу». При этом важно заметить, что в народных песнях прослеживается соотнесение символически воспроизводимой реальности с реальностью евангельских событий, то есть новый текст взаимодействует с основополагающим Текстом христианской истории и культуры.

Народные песни не являются единственным случаем проявления предания. Похожее явление можно наблюдать и в обществе. Однако пути формирования здесь были иными. Итог первомартовского покушения дал обществу множество тем для обсуждения: о причинах произошедшего и виновниках трагедии, о дальнейших действиях общества и правительства, об историческом пути России, реформах и революции и т.п. Общественное внимание было устремлено, однако, не только в будущее, но и стало предпринимать первые попытки «окинуть взглядом» недавнее прошлое, ту эпоху, которая имела такую устрашающую развязку.

Оценка деятельности Александра II либеральной частью общества в основном, однозначна - это «одно из величайших царствований в русской истории»[13], царствование, «отмеченное прежде всего уничтожением крепостного права, славным актом, не имеющим себе равных в истории России и превосходившим по своему значению многие победы и завоевания, добытые ценой пролитой крови»[14]. Говоря о либеральных изданиях 1881 года, один из исследователей совершенно справедливо замечает, что появление положительных оценок в адрес Александра II нельзя считать знаком перехода на охранительные позиции: это «вполне отвечало нравственным и правовым нормам своего времени»[15]. О недостатках внутренней политики попытались забыть - упоминать их в данную минуту было не вполне прилично, да и обстановка этому не способствовала. Редкая статья обходилась без восхваления Александра II как прозорливого правителя. Это не были попытки дать систематическое описание и уж тем более, какой-то анализ и прошлого, и нынешней ситуации, отдельные высказывания современников не создавали схему, а складывались в обобщающий образ прошлого и настоящего.

Сходной была позиция и консервативных кругов, но касалась она, скорее, личности царя, нежели его политики. М.Н. Катков, критически относившийся ко многим инициативам Александра II, оценивал его дела как «угодный Богу подвиг», а смерть - как «искупительную жертву за русский народ, за Россию»[16]. В.П. Мещерский, делая экскурс в историю николаевского царствования, прямиком из него выводил «беспочвенный либерализм» Александра II, считая это обстоятельство роковым в судьбе убитого монарха[17]. В оценке консерваторов закончившееся царствование выглядит, скорее, заблуждением, но заблуждением не сильной воли, а мягкого сердца, и резкие выражения в адрес либерального окружения не распространяются на царя. В публицистике встречались, однако, сентенции, сомнительные с точки зрения вкуса и меры: одна из статей в «Московских ведомостях» начиналась словами: «Свершилось! Царя-Освободителя не стало», а другая – по случаю погребения – содержала малоприятный для покойного царя вывод: «Никакое торжество не могло бы так возвысить и прославить его, как мрачное злодеяние, пресекшее дни его. Ничто не могло бы так обновить живую связь между властью и свободой, между царем и народом в России, ничто не могло бы так укрепить и так вознести над всякими опасениями силу России, как этот удар, направленный злодейской рукой на ее конечную пагубу»[18].

Это высказывание отнюдь не являлось единичным и чем-то из ряда вот выходящим: «… некоторые высказывали прямо, что в событии 1 марта видят руку Провидения; оно возвеличило императора Александра, послав ему мученическую кончину, но вместе с тем послужило спасением для России от страшных бедствий, угрожавших ей, если бы еще несколько лет оставался на престоле несчастный монарх, который давно уже утратил всякую руководящую нить для своих действий, а в последнее время очутился в рабском подчинении княгини Юрьевской»[19], - замечал В.М. Феоктистов. В подобном духе высказывается и Б.Н. Чичерин: «Провидение избавило Александра II от позора коронации [княгини Е.М. Долгорукой]. Вместо того он принял мученический венец, который искупил все его слабости и оставил его образ светлым ликом между русскими царями»[20].

Было бы  некорректным рассматривать подобные заявления лишь как свидетельство запоздалой критики в адрес Александра II и радости по поводу его смерти, хотя на первый взгляд может показаться, что для мемуаристов le roi mort гораздо предпочтительнее le roi vivant. Во всяком случае, подобную оценку ситуации трудно назвать политической, хотя речь идет вроде бы о политических следствиях убийства. Тем более, невозможно поверить, чтобы она выражала нравственное отношение к смерти Александра II. Здесь мы имеем дело с идеализацией ситуации, сквозь которую еще совсем слабо начинают проглядывать черты мифологической реальности. Ю. М. Лотман называет это «семиотизацией», то есть приданием тексту (в данном случае, под текстом мы имеем в виду ситуацию 1 марта) самостоятельного значения, нового «внепрактического»[21] смысла. Явление это осуществляется в массовом сознании, но другого слоя, не в народном сознании, а в сознании просвещенного общества, причем без непосредственного соприкосновения с народной культурой. Тем не менее, нельзя не заметить множества сходных черт в «трактовке образов» главных действующих лиц и общей тональности повествования – «царь-жертва», «злодеи-террористы».

В отличие от народных песен, где традиционные фольклорные образы и образы, имеющие связь с сакральной историей равнозначны, в обществе последние получают приоритет и развитие (заметим, что в данном случае речь идет о светских текстах). Если подойти к вопросу с точки зрения формы воплощения образов, то и в обществе имеется некоторый аналог народным песням, по крайней мере, нам известен пример художественного текста, созданного в этой среде. Речь идет о стихотворении А. Фета, напечатанном в апрельской книжке журнала «Русский вестник»:

День искупительного чуда,

Часть освящения креста:

Голгофе передал Иуда

Окровавленного Христа.

Но сердцевидец, безмятежный

Давно смиряяся постиг

Что не простит любви безбрежной

Ему коварный ученик.

Перед безмолвной жертвой злобы,

Завидя праведную кровь,

Померкло солнце, вскрылись гробы,

Но разгорелася любовь.

Она сияет правдой новой.

Благословив ее зарю,

Он крест и свой венец терновый

Земному передал царю.

Бессильны козни фарисейства:

Что было кровь, то стало храм.

И место страшное злодейства

Святыней вековечной нам[22].

Вероятно, поводом, для написания стихотворения послужило освящение 17 апреля временной деревянной часовни на месте убийства, во всяком случае, последнюю строфу можно считать намеком на это. Однако очевидно, что весь текст стихотворения, наполненный символами, исключает буквалистский подход к его интерпретации. Святыней становится не только храм, воздвигнутый на месте убийства. Святыней становится само событие 1 марта, прежде всего, «мученическая смерть» Александра II. Здесь мы можем фиксировать момент не только появления предания, аналогичного народному, но и превращение его в поистине «священное предание истории»[23]. Соотнесенность же его с мученичеством Христа, имело для современников глубокий смысл и значение, далеко выходящее за рамки официозного образа царя как «блюстителя веры», «хранителя православия» и «земного преемника божественной власти». Следует напомнить, что период от момента убийства 1 марта до казни народовольцев 3 апреля приходился на дни Великого поста (Пасха в 1881 году праздновалась 12 апреля), когда символы обретают реальную плоть, и когда, если смотреть с психологической точки зрения, переживание евангельских событий особенно остро. В данном же случае современники видели материально-осязаемое (да еще столь кровавое) повторение событий сакральной истории в данной им действительности. Сознание, фиксируя, по выражению о. Павла Флоренского, момент взаимопроникновения исторического и метафизического[24], устанавливало связь между сакральной и земной историей. Формирующееся предание, таким образом, включалось в определенную традицию. Это обстоятельство, с одной стороны, означало предельную актуализацию евангельской истории Распятия,  что в очередной раз стало поводом для ее осмысления или очередного «прочтения Текста» (в терминах семиотики). С другой стороны, новому, только складывающемуся на глазах современников историческому преданию об убийстве Царя-Освободителя  оно сообщало такой масштаб, который выводил это убийство за рамки просто исторического события, даже экстраординарного, а включал его в некий глубокий пласт культурной памяти, в результате  оно само становилось и начинало действовать как текст совершенно особого рода. Сквозь призму предания, созданного в 1880-е гг. последующие поколения получили возможность осмысливать и настоящее, и связанные с ним вечные проблемы. 

По вопросам, связанным с этим веб-узлом, обращайтесь по адресу [Почта проекта].
Последнее обновление: 16.01.2009.