anaiev

Ананьев Д.А.

Западная историография присоединения и начального освоения Сибири в оценках отечественных исследователей

История присоединения и освоения Сибири привлекала внимание зарубежных исследователей на протяжении нескольких столетий. Для западных сибиреведов всегда было очевидно огромное историческое значение процесса освоения русскими Северной Азии и Тихоокеанского региона. Особое внимание в работах западных авторов уделялось периоду сибирской истории, охватывающему конец XVI - середину XIX вв., когда была заложена прочная основа русского присутствия в регионе, что позволило России сохранить свои территориальные приобретения, в то время как другие колониальные империи их утратили.

Наиболее активно вопросы сибирской истории изучались в XX в., когда возникли специализированные исследовательские центры, резко возросло количество публикаций по истории русской колонизации Сибири и Дальнего Востока, были предложены новые подходы к изучению данной темы, накоплен значительный историографический опыт - в первую очередь, исторической наукой развитых капиталистических стран: США, Канады, Великобритании, Германии.

Однако на протяжении многих десятилетий западная и советская историография Сибири развивались самостоятельно и даже изолированно друг от друга - зарубежные исследователи почти не имели доступа к советским архивам, а советские историки редко имели возможность работать на Западе.  Специальные исследования, посвященные зарубежной (в первую очередь, американской) историографии Сибири, появились в советской исторической науке лишь в середине XX в.[1]

В статьях В.К. Яцунского и В.В. Покшишевского, опубликованных в первой половине 1940-х гг., давалась высокая оценка деятельности американских историков – представителей Калифорнийской школы - Р. Кернера, Р. Фишера и Дж. Ланцева,  отмечался их значительный вклад в развитие западной исторической науки[2]. По мнению В.К. Яцунского, работа по русской истории, которая развернулась в 1930-40-х гг. в Калифорнийском университете, представляла немалый интерес, поскольку задачей калифорнийских ученых стало «систематическое построение» истории России с историко-географической точки зрения.

Наиболее обстоятельно в статье В.К. Яцунского рассматривался труд основоположника Калифорнийской школы Р. Кернера «Стремление к морю. Курс русской истории», в том числе главы, посвященные русской колонизации Сибири и Дальнего Востока. В числе достоинств работы Р. Кернера В.К. Яцунский называл хорошее знание русской дореволюционной и советской исторической литературы по теме; использование большого и разнообразного фактического материала, на основе которого были составлены ценные исторические карты, приложенные к книге [3].

Работы учеников Р. Кернера – Дж. Ланцева и Р. Фишера, вышедшие в 1940-х гг., В.К. Яцунский охарактеризовал как «добросовестную сводку всех тех данных, которые авторы, каждый по своей теме, могли извлечь из опубликованных исторических документов и научной литературы, дореволюционной и советской: при этом руководящую роль для них играли работы современных советских историков, в особенности труды С.В. Бахрушина»[4].

Вместе с тем, В.К. Яцунский и В.В. Покшишевский обвинили основателя Калифорнийской школы, Р.Кернера, в географическом детерминизме, поскольку тот касался «субъекта» истории – людей, носителей определенной классовой струтктуры общества – почти всегда вскользь, едва затрагивая осуществляемые ими (в том числе и в ходе территориальной экспансии) способы производства, не раскрывая их социальных взаимоотношений» [5]. В полной мере это относилось и к характеристике сибирской колонизации, данной Р.  Кернером[6].

В 1950-60-х гг. в условиях обострения межгосударственных противоречий периода «холодной войны» в работах советских исследователей, посвященных западной историографии Сибири, стала преобладать критическая составляющая. На пленарном заседании научной конференции по истории Сибири и Дальнего Востока, созванной в марте 1960 г. Отделением исторических наук и Сибирским отделением АН СССР, академик Е.М. Жуков в программном докладе об основных проблемах развития исторической науки отметил: «Буржуазная историография проявляет повышенный интерес к истории Сибири и Дальнего Востока. Основное ее направление – глубоко враждебное нам, лживое истолкование исторических событий…Буржуазные историки стремятся изобразить мероприятия Советского государства по освоению Сибири и Дальнего Востока как продолжение дореволюционной политики экспансии России на восток»[7]. На этом основании Е.М. Жуковым делался вывод о необходимости подготовки трудов, посвященных этому важному вопросу, с тем чтобы «дать заслуженный отпор зарубежным фальсификаторам истории»[8].

Несмотря на поставленную задачу, обобщающего труда по «западным фальсификаторам» сибирской истории в советской исторической литературе так и не появилось, хотя отдельные ее аспекты затрагивались в статьях и монографиях, посвященных зарубежной историографии в целом, смежным историографическим проблемам, отдельным представителям западной исторической науки, а также в рецензиях на наиболее заметные зарубежные исследования по истории Сибири. Так, в сборнике «Критика буржуазных концепций истории России периода феодализма», вышедшем в 1962 г., в ряде статей содержались замечания относительно концепций продвижения России на восток, выработанных западными историками. Так, в статье Г.А. Некрасова «Основные тенденции новейшей английской науки в изучении истории СССР эпохи феодализма» подвергался критике раздел по русской истории в «Кембриджской новой истории», переизданной в 1957-1958 гг., в частности, тезис английских историков об исконной агрессивности внешней политики России, в том числе на востоке[9].

Непосредственно вопросам истории Сибири в упомянутом сборнике посвящена статья А.А. Преображенского «Сибирь в кривом зеркале господина Э. Хельцле»[10]. Как отмечал А.А. Преображенский, западногерманский историк Э. Хельцле противопоставил процессы колонизации Северной Америки, где переселенцами была создана «страна свободы» и колонизации Сибири, где как и везде в России господствовали «деспотизм, царская автократия, гнет центральной власти и несвобода». Э. Хельцле не обнаружил серьезных проявлений освободительных тенденций в Сибири и вообще полагал, что освободительные идеи в России лишь воспроизводили идеи западных, прежде всего, американских идеологов свободы. Подобные заявления немецкого историка, в том числе и вывод «о военном и кочевом типе сибирской колонизации», вызвали резкое неприятие со стороны А.А. Преображенского, который характеризовал Э. Хельцле как поборника «холодной войны», заведомо извращающего историю Сибири и революционного движения в России.

Несмотря на характерную для советских историков обстоятельность в критике буквально каждого тезиса западных авторов, их историографические исследования были фрагментарны. Обычно они посвящались разбору очень небольшого числа историографических источников, на основании чего как автору, так и читателю трудно было составить полное представление о состоянии того или иного направления в западной историографии, тем более об уровне изучения сибирской проблематики. В свою очередь, монографии, посвященные истории развития исторической науки отдельных стран, носили в основном теоретико-методологический характер (например, работы В.И. Салова, В.В. Согрина, А.Е. Куниной и др.[11]) и не содержали разбора историографического направления, связанного с изучением сибирской истории.

Общие вопросы, связанные с зарубежной историографией освоения Сибири, обсуждались В.И. Шунковым в его небольшой статье «Разработка вопросов истории Сибири за рубежом». Отмечая давность возникновения среди зарубежных историков, дипломатов и путешественников интереса к Сибири, автор писал об усилении этого внимания после Октябрьской революции в таких странах как США, Франция, Англия, Италия, ФРГ, Финляндия, Бельгия, Япония. Наибольшую активность проявляли США, особенно Гарвардский, Калифорнийский и Принстонский университеты, в которых созданы интереснейшие коллекции литературы и изданных источников. Далее В.И. Шунков сделал важный вывод: «Если учесть наличие ранней из подобных коллекций в США, а именно собрания Библиотеки Конгресса, начало которому положили материалы, приобретенные у красноярца Юдина, и наличие в США широкой библиотечно-библиографической информации и хорошо налаженного внутриамериканского книгообмена, то можно сказать, с некоторыми оговорками, что у американцев есть известная база для разработки вопросов истории Сибири»[12].

В 1970-80-х гг. традиция критического подхода к анализу трудов англо – и германоязычных сибиреведов нашел отражение в рецензиях и статьях Н.И. Горловой, М.И. Чемерисской, Л.В. Соколовой, Н.Н. Болховитинова, но эти работы были посвящены отдельным монографиям и статьям западных авторов и не давали полного представления о ситуации в зарубежной историографии Сибири[13].

С началом «перестройки» отечественные исследователи проявили огромный интерес к зарубежной историографии. В 1990-х гг. появились первые исследования обобщающего характера, посвященные западному сибиреведению и его отдельным направлениям (работы В.Н. Чернавской, Е.В. Алексеевой, Т.В. Воробьевой, Ю.В. Корчагина)[14].

В серии статей В.Н. Чернавская рассмотрела методологические основы англоязычной историографии «русской восточной экспансии»; историю возникновения на Западе особого историографического направления, связанного с изучением истории сибирской и дальневосточной колонизации. Особое внимание исследовательница уделила «Калифорнийской школе» - деятельности историков Калифорнийского университета, которые внесли большой вклад в развитие западного сибиреведения в XXв.  В меньшей степени В.Н. Чернавская рассмотрела эволюцию британской историографии.

В статье В.Н. Чернавской «Концепция «русской восточной экспансии» в англоязычной историографии истории Дальнего Востока России (XVII-XVIII вв.» исходный тезис гласит, что вся англо-американская и канадская историография русского Дальнего Востока XVII-XVIII вв. основывается на расширении русского государства в восточном направлении. В.Н. Чернавская сделал вывод о том, что развитие всего историографического направления шло в рамках концепции «русской восточной экспансии»[15]. С самого начала в статье В.Н. Чернавской данный термин получил предельно расширительное толкование. Исследовательница выделила две позиции в отношении данной концепции, изложенные в работах английских и американских историков.

Первая позиция рассматривает «русскую восточную экспансию» как процесс, положивший начало важным географическим открытиям в регионе. Вторая позиция, оформившаяся после 1861 г. в работах Т. Аткинсона, Дж. Керзона, А. Краузе, определяла экспансию как процесс «поглощения русскими «чужих территорий». В.Н. Чернавская полагала, что концепция географического детерминизма, разработанная Р.Кернером, - единственное существенное различие между работами по истории Сибири, опубликованными англоязычными авторами во 2-й половине XIX в. и в 40-70-х гг. XX в. Таким образом, исследовательница присоединилась к критическим выводам В.К. Яцунского и В.В. Покшишевского.

Новый шаг в разработке концепции «русской восточной экспансии» В.Н. Чернавская видела в появлении статьи Б. Дмитришина «Русская экспансия к Тихому океану, 1580-1700: историографический обзор», первоначально опубликованной в журнале “Slavic Studies” в 1980 г.[16] Развивая идеи Б. Дмитришина, в статье 1995 г. исследовательница пояснила, что под «русской восточной экспансией» в англоязычной историографии понимается вообще движение русского народа на восток, от Урала до Тихого океана, и его влияние на последующее развитие Сибири и русского Дальнего Востока[17]. 

Е.В. Алексеева, рассматривавшая англоязычную историографию Русской Америки, подчеркивала, что под освоением территорий понимается их географическое открытие, заселение, хозяйственное, политическое, культурное освоение[18]. Резюмируя выводы историков, писавших о географических открытиях русских в Тихоокеанском регионе, исследовательница отметила продуктивность развития данного историографического направления в 1940-70-е гг., объяснение чему «следует искать в идеологической нейтральности данной темы, в то же время позволявшей позитивно характеризовать русское освоение Дальнего Востока и Америки»[19]. Кроме того, успешности научных изысканий способствовало и обилие разнообразных источников, в значительном количестве отложившихся в архивах. Заметным фактом в развитии данного историографического направления исследовательница считала конференцию, посвященную 250-летней годовщине Второй Камчатской экспедиции, а публикацию ее материалов[20] расценивала как «серьезный шаг вперед в изучении американскими историками географических вопросов русского освоения севера Тихого океана».

Продолжением традиционного подхода к изучению зарубежной историографии можно считать выводы О.Л. Миловой, сделанные в рецензии на книгу английского исследователя Дж. Форсиса «История народов Сибири. Северная азиатская колония России 1581-1990 гг.», опубликованную в 1992 г. О. Милова пришла к выводу, что Дж. Форсис ошибочно подходил к освоению Сибири русскими как к единому процессу, тогда как необходимо различать «государственную» и «народную» колонизацию, а также учитывать, что «в государственной политике России всегда присутствовало и достаточно вдумчивое, охранительное отношение к народам Сибири и Дальнего Востока»[21].

К более внимательному анализу работ зарубежных исследователей Сибири фактически призывает Т.В. Воробьева, полагающая, что историографический пробел, связанный с недостаточной изученностью историю русского заселения Камчатки и взаимоотношений пришлого и коренного населения позволяет устранить применение теории «фронтира»[22].

 По мнению исследовательницы, данная теория лежит в основе монографии американских историков Р. Пирса и Дж. Ланцева, которые  считали, что «немногочисленные местные жители, населяющие огромную площадь с ценными природными ресурсами и, находившиеся на пути идущей вперед России, обречены были, так же как и население приграничья в любых частях мира, страдать от такой судьбы, неся наказание за отсталость»[23]. С выводом Т.В. Воробьевой можно согласиться лишь отчасти.  Дж. Ланцев и Р. Пирс, безусловно, принимали во внимание теорию «фронтира» Ф.Тернера, но главное внимание уделяли концепциям Р. Кернера и  Ф. Голдера.

В целом, история  развития западного сибиреведения в конце XIX – XX вв. была слабо изучена отечественными исследователями. Советские и российские авторы сосредотачивали свое внимание на отдельных работах  западных исследователей, не давая полной картины  развития историографии. При этом оценка достижений западного сибиреведения менялась в зависимости от изменений внешних факторов – прежде всего, политических и  идеологических. Для работ отечественных историографов  традиционным стал  вывод (во многом, безусловно, справедливый) об узости источниковой базы зарубежных  исследований и идеологической тенденциозности их авторов. Но такой своего рода уравнительный подход к оценке достижений западного сибиреведения  ведет к упрощенному пониманию очень сложного процесса развития историографии и зачастую не соответствует действительному положению дел в западной исторической науке. Перед отечественными учеными стоит задача освоения лучших достижений исторической науки других стран, изучения концепций, идей, а также новых источников, введенных в оборот западными исследователями.

По вопросам, связанным с этим веб-узлом, обращайтесь по адресу [Почта проекта].
Последнее обновление: 16.01.2009.